Международный фестиваль искусств Арт Минск 2019.
Фотографии Вадима Качана на фестивале во Дворце искусств в Минске.

Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск

Фотографии Вадима Качана, Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск

Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск, фото Вадим Качан

Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск, фото Вадим Качан

Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск, фото Вадим Качан

Международный фестиваль АРТ Минск 2019, Дворец искусств, Минск, фото Вадим Качан

Афиша фотовыставки Вадима Качана

ОТ АВТОРА

Наверное, я один из немногих фотографов, работающих в области как документальной, так и  монтажной фотографии.
На этой выставке представлена небольшая часть моих монтажных работ.

«Фрагменты» – название выставки не случайно.
Это не только фрагменты монтажных фотографических серий, созданных в разное время, но и фрагменты моих мыслей, моих переживаний.

Работы созданы в разные исторические эпохи (во времена СССР и в наше время) и выполнены в разных техниках – от аналоговых снимков до цифровых.

Во времена СССР многие свои монтажные поиски я не мог показать публично. Они не были идеологически правильно выдержаны, на некоторых присутствуют фрагменты обнаженных женских тел, что было тогда табу, да и супрематизм не приветствовался. Но не делать их я не мог. Душа требовала. Печатал в стол, для себя, без всякой надежды показать зрителю.
Но грянула перестройка – и все изменилось.
Работы стали востребованы.

Они демонстрировались  в Москве на выставке, посвященной 150-ю появления фотографии, в США в проекте «Фотоманифест. Современная фотография в СССР».

Так уж сложилось что моя фотографическая жизнь поделена на два периода.

Первый – это аналоговый, пленочный период с 1979 по 1990 года, затем у меня был перерыв. Долгие 13 лет я не занимался фотографией.

С 2003 года у меня начался новый период – цифровой. И начался он с персональной выставки, где были показаны аналоговые монтажные работы, которые были оцифрованы и распечатаны в больших размерах. Получилось соединение аналоговых и цифровых технологий. Сейчас я пользуюсь только цифровыми фотоаппаратами.

Серия работ «Фантазии Египта» создавалась еще до известных всем арабских событий.
То, что не все так просто в этом райском месте, я почувствовал сразу, сойдя с трапа самолета. Бедность и роскошь. Все рядом. Свои чувства выразил в этой серии.

Серии «Жалюзи» и «Параллельный мир» входят в цикл фотомонтажей «Внутренние миры». Этот цикл о смысле жизни, о предназначении, о воспоминаниях, о том, что все телесное не вечно. На выставке представлено и эссе «Внутренние миры» – это часть цикла.

Предлагаю зрителям путешествие по лабиринтам моей памяти, моих чувств, моих воспоминаний.

17 января 2019г.
Минск

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

Фотовыставка Вадима Качана

И необязательно снимок должен при этом запечатлевать какое-то историческое событие. История должна быть внутри снимка, и тогда даже если  снимок сделан для семейного архива, он становится интересен многим.

Сама суть фотографии, ее физика – это остановка времени, мгновения. Ни одному изобразительному искусству – ни живописи, ни кино – неподвластно остановить мгновение.
В кино время находится в постоянном движении.

В этом году я передал в Музей истории города Минска около 160 фотографий, снятых в 80-е годы прошлого века.

Передана только первая часть  из запланированного, это в основном городские пейзажи.  Сейчас готовлю вторую, она будет посвящена минчанам. Ведь городов без людей не бывает.
Это моя дань городу, который для меня очень дорог. Он изменил меня и мою жизнь. Здесь я повзрослел, встретил свою любовь и счастье. Все важное и значимое со мной произошло здесь. Как ни патетически звучат эти слова, это так.

Очень часто можно встретить в социальных сетях, как некоторые, в том числе и известные люди, ругают Минск, пишут, как он им не нравится. Иногда кажется, что это становится признаком хорошего тона. Не знаю, насколько искренне  они это говорят, и не позерство ли это. Я их не понимаю и не разделяю такое мнение. Мне приходилось побывать во многих странах, посмотреть множество городов, но я всегда с огромным удовольствием возвращаюсь в Минск.

В далеком 1975 году у меня впервые произошла встреча с Минском. Тогда шестнадцатилетним юношей вместе с друзьями приехал из Бреста покорять столицу Беларуси. До сих пор помню, как поздно ночью вышел на перрон железнодорожного вокзала. Город встретил темными загадочными улицами. И никогда не забыть первую ночь, проведенную на лавочке во дворе технологического института. Друзья мирно спали, а я каждые полчаса  вскакивал и выбегал  на улицу. Город манил меня. Я всматривался в лица одиноких прохожих, провожал взглядом редкие  машины. И мне очень захотелось остаться здесь, и город меня понял и принял, и я единственный из нашей компании поступил в институт.
Хотя по паспорту я и был городским, а по сути, на самом деле был деревенским юношей. Родился  в деревне, в далекой полесской деревушке Залядынье, а затем, когда родители переехали в Брест, жизнь моя  мало в чем изменилась.  Жили в частном доме, в пригороде, который буквально в год нашего приезда присоединили к городу. Во дворе у нас, как и в деревне ,был огород, сад, а в сарае держали кур, козу и свиней. Единственное отличие в том, что город был под боком, и в любое время можно было на автобусе попасть в него.

«Город тогда становится родным и близким, когда в нем начинают жить твои воспоминания…» – такую фразу  как-то я написал  в своем фотоальбоме «Минск. Город и люди».
Минск стал понятен и близок мне позже, когда после окончания института я остался в нем, а тогда, в студенческие годы, я только начинал познавать его. И самые яркие воспоминания юности стали постепенно ассоциироваться с ним.
Так начинался мой бесконечный роман с Минском.

Позже, в 80-х годах, когда занялся фотографией, Минск и минчане стали и основными объектами для съемок.
Вот уже более двух лет я занят обработкой своего пленочного архива. Там в основном снимки 80-х годов.

Судьба распорядилась таким образом, что фотографией я занимался два периода. Первый – это пленочный период, это 80-е годы, затем перерыв длиной в 13 лет, и возвращение в 2003 году, но  уже в цифровую  фотографию.
Сейчас, наверное, каждый может сделать снимок на свой мобильный телефон. Но будет ли это фотография? И можно ли всех считать фотографами? Ведь мы все умеем писать, но никому не приходит мысль всех считать писателями. Получить технически снимок – это не значит получить настоящую фотографию. Фотография – это значительно больше, чем изображение действительности на фотобумаге.
У меня часто  спрашивают, почему я занялся своим архивом. Ведь это занимает массу времени и не приносит денег. Те же музеи или архивы, в частности, Национальный архив кинофонофотодокументов, не могут, просто не в состоянии адекватно оплатить этот труд. Объяснение достаточно простое: нынешнее время может снять  лучше или хуже любой, а вернуться в прошлое неподвластно никому. Занимаясь архивом, я как на машине времени возвращаюсь в прошлое. Я никогда не даю оценку тому времени в своих снимках.
Я просто фиксировал его так, как видел.
Как мог увидеть.
80-е годы – это и застойное время, и начало перестройки, Чернобыльская катастрофа и война в Афганистане, первые митинги.
Если в начале восьмидесятых незыблемость СССР не подвергалась сомнению, то в конце гибель, а если не гибель, то необходимость коренных  изменений просто чувствовалась, дух перестройки витал в воздухе.
Как-то ко мне в гости пришел  коллега, мы с ним пришли в фотографию почти одновременно. Я показал ему свои архивные фотоснимки.
- Эх, как здорово, – с горечью сказал он, – если бы мы знали, что пригодится в будущем, то снимали бы другое. Я снимал бы другое.
- Да, жаль ушедшего времени.
Так уж получилось что в советское время и любители, и профессионалы в большинстве своем старались преобразовать действительность.
Творчество фотографа составляется из многих слагающих, в том числе и в выборе объекта съемки.
Любители часто старались снимать красивости. Или при печати преобразовывали свои снимки, например, графикой, соляризацией или другими способами до неузнаваемости, и время исчезало из них. Делали их похожими на живописные полотна. А ведь, по-моему, фотография ценна своими деталями и ощущением времени, тем, что не может передать кисть художника.
Фотожурналисты не отставали от любителей в желании изменить  жизнь. Только двигало ими другое – они были частью идеологической машины, прославляющей достижения партии и правительства. Их снимки порой были настолько далеки от того, что нас окружало, как небо от земли.
Если в кадр попадали прилавки, то они обязательно должны были ломиться от изобилия, -и это во время тотального дефицита любых товаров.
Если снимался портрет, то он должен был излучать позитив и веру в светлое будущее.
Если снимали передовика производства, то в окружении множества деталей и т.д. и т.п.
Достигалось это иногда в момент съемки, когда фотожурналисты режиссировали свои кадры, или при печати.
Доходило порой до абсурда – могли для красивого кадра об уборке урожая в разгар жатвы согнать в одно место комбайны со всех полей.
В то время я посещал фотоклуб газеты «Вечерний Минск» и видел, как делаются такие снимки.
Как-то был свидетелем, как редактор забраковал снимок из магазина из-за того, что там на втором плане на полках было мало товара. Тогда фотожурналист вырезал из другого снимка  телевизор, растиражировал, вклеил – и «фотография» пошла в печать на ура.
Надо мною не было никаких идеологических начальников, никто мной не командовал, и я снимал просто жизнь.
Как она есть.
Все, что меня окружало.
Семью, родных и близких.
Знакомых и незнакомых мне людей.
И, конечно, город.
Если родственники иногда отмахивались от надоедливого начинающего фотографа, то город был гораздо терпеливее.  Теперь жалею,что первые свои ученические пленки  не сохранил. Ведь часто время даже самые банальные снимки делает привлекательными. На них мы видим, как одевались, что ели-пили, на чем ездили, как выглядели дома и улицы.

Одна  из подаренных музею серий посвящена Верхнему городу.
Впервые я его увидел буквально через месяц после начала занятий в институте. У моего товарища жила там тетя, и он предложил как-то зайти к ней в гости.

Если центральные улицы и площади Минска поражали меня тогда своим размером и простором, то Верхний город был совершенно другой. Кругом старенькие обшарпанные временем дома и уютные, неширокие, вымощенные булыжником улочки,. Там все дышало стариной и историей.
Было ощущение, что время повернулось вспять и перенесло нас на лет сто назад. Казалось, что вот-вот из-за поворота появится карета с прекрасной незнакомкой в шляпке с вуалью и длинном платье.
Я даже, помню, оглянулся в ожидании, но… карета не появилась.
Для меня с тех пор центр Минска собственно и ассоциируется с городом. И не потому, что я здесь живу, а потому, что здесь есть душа города.
Есть такое выражение «намоленная церковь». Применительно к центру Минска хочется сказать «нажитое место».
Мне кажется, что старые дома несут в себе отпечаток судеб и энергетику  тех, кто в них жил.
У каждого дома, как и у человека, своя история.
Все, что за пределами исторического центра, у меня лично как-то не вызывает большого восторга.
Микрорайоны одинаковы во всех городах бывшего Советского Союза. В основном безликие.
Сейчас Минск меняется, меняется центр и Верхний город.
Его реконструируют, реставрируют, достраивают и перестраивают.
Облик меняется.
Душа исчезает.
Там сейчас никто не живет. Он стал мертвым городом.  Одни конторы, магазины и рестораны.
Города живут, пока в них есть люди.
Они наполняют его своей аурой.
В Верхнем мне сейчас одиноко, особенно утром в будние дни.
Когда я  гуляю по его чистым, красивеньким, ухоженным улочкам,  мне уже не видится таинственная незнакомка на карете. Ее вытеснила загулявшая компания, лихо пролетевшая мимо меня на лимузине.
Все меняется, и только на фотографии время остается вечным.

В конце 80-х Верхний город был закрыт на реконструкцию. Жителей выселили, живописные дворики опустели. Поползли разные слухи о его судьбе, даже поговаривали, что собираются  его снести и разбить парк.
На долгое время эта часть Минска превратилась в сплошные руины.
Это было похоже на разрушенное кладбище.
Где надгробием стали старые дома.
Я ходил туда с фотокамерой, особенно когда было грустно, и снимал свое настроение.

Иногда фотопроекты и серии рождаются путем долгого размышления, а порой это происходит спонтанно.
Я в то время почти всегда был готов к съемке и постоянно носил с собой фотокамеру.
Никогда не знаешь, когда к тебе придет озарение.
Так было и тогда, в 1987 году, когда я сел на улице Якуба Коласа в трамвай. Устроившись у окна полупустого вагона, достал из дипломата  свой неразлучный ФЭД  и стал фотографировать улицы.
Буквально утром я забрал фотокамеру из ремонта, и мне не терпелось проверить ее в действии.
Снимал то, что видел – вот молодой человек ждет кого-то на остановке, а здесь старушка, сгорбившись, бредет по тротуару.
Снимал  сюжеты, которые проходят перед глазами у всех каждый день. Но ведь из них и слагается жизнь.
Снимал без всякой задумки, просто так, а оказалось, что снимал историю.
Время пролетело быстро.
Стоп… вот и моя остановка.
Привокзальная площадь.
Пора выходить.
Сейчас мне кажется, что я сел в трамвай в то уже далекое  время, а вышел в наши дни.
Так родилась одна из моих любимых серий «Из трамвая».
И ее я тоже передал в музей.

Мне кажется, что есть снимки, место которым в музее. Они должны сохраняться, их нужно периодически выставлять и показывать зрителю. На них время выступает как дополнительный, новый образ.

Сейчас у молодежи новая точка отсчета в восприятии Минска. Она совершенно другая, чем была когда-то у меня, а благодаря музею они смогут увидеть и иной город, то, каким он был в совершенно другую эпоху.

Мне повезло, что я жил тогда, мне повезло, что я встретился тогда с ФОТОГРАФИЕЙ.

Минск, 23 августа 2016 года.

Оригинальный текст:
“Больше года я занят приведением своего фотоархива в порядок. Сканирую пленки, снятые в далеких восьмидесятых годах прошлого века. И мне кажется, что я сканирую не только фотопленку, но и свою память. Удивительно, как, глядя на кадры, о которых я уже давно позабыл, вспоминается все то, что сопутствовало съемке. Это похоже на чудо. Как на маленькое чудо похоже и то, что эти пленки сохранились. Судьбе было угодно, чтобы в 90-м году я оставил фотографию. Зная, что творчество крепко держит в своих руках, я тогда решил порвать с фотографией навсегда. Перво-наперво раздарил друзьям свою фототехнику. После этого решил разобраться с фотоархивом, хотел поступить просто и кардинально – выбросить все на помойку. Сначала занес на свалку часть фотографий, а когда вернулся за новой партией, на пороге квартиры стоял мой друг Евгений Залужный – коллега и соратник по фотоклубу «Вечерний Минск». Он быстро оценил ситуацию и уговорил негативы и часть фотографий спрятать на антресоль. «Есть не просят, пусть полежат до лучших времен». Лучшие времена, похоже, наступили сейчас. Теперь жалею, что вместе с отпечатками все-таки вынес один пакет с пленкой. То, что снимал, как мне казалось, не представляет интереса для всех. Это обыденная жизнь. Иногда личная.Но не снимать не мог, в этом процессе есть что-то магическое – ты нажимаешь на кнопку затвора, и все. Время остановилось. Оно-то пошло вперед, но крошечный кусочек у тебя на пленке. Его можно рассматривать. С фотоаппаратом в 80-е почти не расставался – снимал дома, на работе, на улице, в парке. Все, что окружало меня и было частью моей жизни.Первый раз я взялся перебирать пленочный архив в 2003-4 годах, в период подготовки к публикации книги-альбома «Фотографии прошлых лет».И тогда обнаружил снимки празднования первого в Минске Дня города. Назывался он «Спортивно-художественный праздник», а праздновался сразу после Дня освобождения города. Было это в 1987 году. Впервые на официальный праздник можно было идти без специальных пропусков. И никто тебя не остановит. Народ жил тогда ожиданием прихода нового. Потому что так, как было до этого, дальше продолжаться не могло. Идея о всеобщем коммунистическом счастье дала большую трещину. Пустые прилавки в магазинах. И раньше они не блистали разнообразием выбора товаров, а тут вообще исчезло все. Что бы как-то заполнить образовавшиеся пространство, их заполняли трехлитровыми банками с березовым соком. Появились первые кооперативы. В Москве с большой трибуны произнесено магическое слово «перестройка».Народ жил ожиданием близких перемен. В тот день, взяв в руки фотоаппарат, я пошел на праздник. Снимал не официоз, он меня никогда не прельщал, а настроение людей. Снимал просто так, на память, особо не задумываясь о сюжете, о композиции. Придя домой, проявил пленку, просмотрел ее на просвет и забросил в свой архив. И забыл о съемке. В 2003 году несколько работ из этой серии включил в книгу «Фотографии прошлых лет», а в 2007 году в институте Гете при посольстве Германии, ровно через двадцать лет после съемки, открывается персональная выставка со снимками Дня города.Но довести начатое и отсканировать весь архив тогда не получилось.А в прошлом году решил отсканировать все.Открытий сейчас гораздо больше. Обнаружились серии «Минские дворики», «Верхний город», «Чернобыльский шлях», «Масленица», «Первый День славянской письменности” и многие другие.Но это ожидаемые открытия, так как об этих съемках я помнил. А про то, что снимал в детском доме, забыл напрочь. Это сейчас, глядя на снимки, все вспомнилось.Друзья как-то пригласили на съемку в детский дом. Это было где-то в 1987 или 1988 году. Согласился не сразу, а только вспомнив своего друга детства соседа Николая. Родился я в деревне на Полесье, а когда мне исполнилось одиннадцать лет, семья переехала в город. Жили мы в частном доме. В соседнем жил мой ровесник Николай. Если со сверстниками с улицы отношения складывались сложно пока меня не приняли за своего, приходилось и с разбитым носом домой приходить, то с Николаем мы сдружились как-то сразу. У нас была своя общая территория, где мы могли играть в полном уединении. Небольшой клочок бесхозной земли между нашим сараем и их домом, мы там играли в пиратов Учились в одной школе, но только в параллельных классах. Часто вместе ходили в школу. И вдруг случается несчастье – у Николая трагически погибает мама. Через какое-то время его отец приводит в дом мачеху, а еще чуть позже, Николая отдают в интернат. Но на каникулы он приезжает домой. Слушая его рассказы о жизни в интернате, я даже немного завидовал ему. Как же, столько интересного там происходит. А когда увидел как перед отъездом он плакал в одиночестве в нашем закуточке, понял, что не все там просто.Вот эти воспоминания и подвигли меня на съемку. Снимал где-то в течении года. Впечатление тягостное. Помнятся глаза детей. Мне казалось что они грустные, даже когда дети улыбаются. Где-то там в глубине глаз вечная грустинка.И еще: в каждом, кто приходит туда, дети видят своих потенциальных родителей. И чтобы не наносить им большой психологической травмы, я постепенно прекратил съемку.Жил я тогда со своей семьей в доме на улице Мясникова. Это довольно старый дом по минским меркам. Начинали его строить в сталинскую эпоху, закончили во времена Хрущева. Уютный, засаженный большими деревьями двор. Нам повезло с соседями. Мы всех в подъезде знали. А особенно нам повезло в том, что в доме жила Циля Моисеевна. Фамилию ее не запомнил. Она была пенсионерка, ветеран войны, и работала массовиком-затейником в детском парке Горького. Вот уж поистине неутомимый человек. Мало ей основной работы, так она в каждый государственный праздник устраивала настоящее представление во дворе. К этому событию готовились и родители и дети. Мужчины убирали двор, мамы пекли разные пироги и сладости для общего стола, а дети готовили концерты.А я снимал. Снимал не только наш двор, но и соседние.Там получилась серия «Минские дворики».Дворики, здания и улицы фотографировал я и в родном Бресте. Однажды на самой главной улице Советской во время съемки ко мне подошел пожилой мужчина в штатском. Показав удостоверение КГБ, он предложил мне пройти в управление. По дороге к нам присоединился еще один седовласый товарищ. Что-то мне в их облике показалось не то. Уж больно штатский, гражданский, что-ли, вид у них был. Я учился в Бресте в школе на окраине города, из окон которой была видна «заграница» – Польша. Многие ученики жили в приграничной зоне. Даже неофициальный школьный чемпионат по хоккею мы проводили на замерзшем пруду возле запретной полосы, за что нам часто попадало от пограничников. К нам в школу иногда приходили сотрудники КГБ, читали лекции о необходимости проявлять бдительность, так как вокруг границы рыщут коварные шпионы. Однажды показали выставку предметов, какие используют нарушители границ для своих черных дел. Граница была на замке. Железный занавес. О поездках за бугор никто и не помышлял, то что есть другие страны мы прекрасно знали из географии и телевизора. О происках капиталистов там вещали каждый день, а то что туда можно поехать простому человеку даже мыслей не было. В космос слетать казалось более реальным, чем попасть в Америку. Такова была пропаганда того времени. Прояснилось все в управлении КГБ. Оказалось, что арестовавшие меня товарищи – это офицеры-пенсионеры пограничных войск. Пограничники тогда входили в состав КГБ и имели соответствующее удостоверение. А привели меня в комитет они потому, что я снимал здания, в которых нет элементарных удобств, и по нужде жильцы бегают во двор в скворечники. И появись такие снимки на Западе, они-то и подорвут авторитет Советского Союза. В общем, слегка пожурив, меня отпустили. Помогло удостоверение члена фотоклуба «Вечерний Минск» с золотыми буквами «пресса» на обратной стороне. Правда, от засветка пленки это не спасло. Но я не печалился. Когда меня сопровождали, успел перезарядить пленку. И, отснятая, она мирно лежала в кармане.Пейзажами я не сильно увлекался, снимал так, от случая к случаю, но эта съемка запомнилась. Турбаза «Высокий берег» на берегу Немана. Якуба Коласа родные места. Где-то в середине восьмидесятых отдыхал там со своей семьей, и еще мы захватили, для компании, трех малолетних племянников супруги. Как помещались такой толпой в тесном автоприцепе, до сих пор не понятно. Но, как говорится, в тесноте да не в обиде. Жили дружно и весело. Условия спартанские. Но воздух, солнце, река рядом компенсировали бытовые неудобства. Как-то дети попросили показать, как надо ловить удочкой.Я охотно соглашаюсь.Беру в руки удочку.- Все очень просто – говорю. -Берете удочку в правую руку. Одеваете червячка.Надеваю на крючок червяка.- Обязательно надо поплевать на него.Плюю.- И забрасываете его в речку.Забрасываю.- И вытаскиваете рыбку.Поднимаю удочку – а на крючке трепещет маленькая рыбка. Когда она успела схватить крючок – уму непостижимо. Времени прошло между двумя последними действиями буквально несколько секунд. Но факт остается фактом. На крючке трепетала рыбка. Пусть и маленькая. О том, что мой авторитет среди детворы поднялся на необычайную высоту говорить не надо. Если день мы проводили на Немане, то по вечерам совершали променад вдоль берега. В одну и таких прогулок поднялся туман. Все стало необычайным. Предметы стали терять свои привычные очертания. Они как бы растворялись в тумане. Быстро достал из сумки камеру. За полчаса до наступления полной темноты отснят всю пленку. Такое состояние природы было только один раз за все время нашего отдыха, и оно осталось у меня на пленке.То, что я сканирую, показываю своим ученикам и молодым фотографам. Слежу за их реакцией. И вижу, что снимки нужны людям. Не все они имеют одинаковую художественную ценность. Но время видно в каждом из них. В них видна история. В планах издание фотоальбома. Но сколько может снимков попасть в альбом? Сто, двести… А что делать с остальными. Один из учеников как-то обронил фразу: – Их должны видеть люди что бы помнили.К сожалению в Минске нет музея фотографии. Каретный музей есть, а фотографии нет. Надеюсь, что в Минске, как в любой другой уважающей себя столице Европейского государства, появится такой музей еще при нашей жизни. А сейчас есть одно место где бережно сохраняют снимки – это «Белорусский государственный архив кинофотодокументов» там и нашли пристанище первые 215 фотографий их 80-х годов, из моего архива. Маленький кусочек истории нашей с вами страны.”

Опубликованный текст:

“Хронікі ацалелага архіва

Маленькі адрэзак гісторыі краіны

Больш за год я заняты прывядзеннем да ладу свайго фотаархіва. Сканую плёнкі, знятыя ў 1980-х. І мне здаецца, што я сканую не толькі щласна стужкі, але і сваю памяць. Дзіўна, як, гледзячы на ​​кадры, пра якія я ўжо даўно забыўся, прыгадваецца ўсё тое, што спадарожнічала здымцы. Гэта падобна на цуд. На маленькі цуд падобна і тое, што гэтыя плёнкі захаваліся.

Кардынальна ці не?

Лёс вырашыў, каб у 1990-я я пакінуў фатаграфію. Ведаючы, што творчасць моцна трымае ў сваіх руках, я тады вырашыў парваць з гэтай справай назаўжды. Перш-наперш раздарыў сябрам сваю тэхніку. Пасля гэтага вырашыў разабрацца з архівам. Хацеў паступіць проста і кардынальна: выкінуць усё на сметнік. Спачатку занёс туды частку фатаграфій, а калі вярнуўся за новай партыяй, на парозе кватэры стаяў мой сябар Яўген Залужны — калега і паплечнік па фотаклубе “Вячэрні Мінск”. Ён хутка ацаніў сітуацыю і ўгаварыў негатывы і частку фатаграфій схаваць на антрэсоль: “Есці не просяць, дык няхай паляжаць да лепшых часоў”, — аргументаваў ён. Лепшыя часы, падобна на тое, наступілі цяпер.

Сёння шкадую, што разам з адбіткамі ўсё ж такі вынес адзін пакет з плёнкай. Тое, што здымаў, як мне здавалася, не ўяўляе цікавасці для ўсіх. Гэта –штодзённае жыццё. Часам — асабістае. Але не здымаць — не мог. У гэтым працэсе ёсць штосьці магічнае: ты націскаеш на кнопку затвора — і час спыніўся. Ён, вядома, пайшоў наперад, але малюсенькі кавалачак — у цябе на плёнцы. Яго ўжо можна разглядаць.

Свята без пропуска

З фотаапаратам у 1980-я амаль не расставаўся: здымаў дома, на працы, на вуліцы, у парку — усё, што атачала мяне і было часткай жыцця. Упершыню ўзяўся перабіраць плёначны архіў у 2003 — 2004 гадах, рыхтуючы альбом “Фатаграфіі мінулых гадоў”. І тады якраз выявіў здымкі святкавання першага ў Мінску Дня горада. Называўся ён “Спартыўна-мастацкае свята”, адзначаўся ж адразу пасля Дня вызвалення сталіцы ад нямецка-фашысцкіх захопнікаў. Было гэта ў 1987 годзе. Упершыню на афіцыйнае свята можна было ісці без спецыяльных пропускаў. І народ жыў тады чаканнем новага: ідэя аб усеагульным камуністычным шчасці дало вялікую расколіну. Тыя ж крамы і раней не адрозніваліся разнастайнасцю выбару, а тут наогул знікла ўсё, хіба прастору занялі трохлітровікі бярозавіку. Карацей, у той дзень, узяўшы ў рукі фотаапарат, я пайшоў на свята. Здымаў не афіцыёз (ён мяне ніколі не цікавіў), а настрой людзей, прычым — проста так, на памяць, асабліва не задумваючыся пра сюжэт, пра кампазіцыю. Прыйшоўшы дадому, праявіў плёнку, прагледзеў на прасвет і закінуў у архіў, забыўшыся пра яе. А ў 2003-м некалькі работ з гэтай серыі ўключыў у альбом, у 2007-м у Інстытуце Гётэ, роўна праз 20 гадоў пасля здымак, адкрыў персанальную выстаўку са здымкамі Дня города.

І ўсё ж нават тады давесці да ладу пачатае і адсканаваць увесь архіў не атрымалася. А летась вырашыў адсканаваць усё. Адкрыццяў аказалася значна больш. Выявіліся серыі “Мінскія падворкі”, “Верхні горад”, “Масленка”, “Першы Дзень славянскага пісьменства” і многія іншыя. Але пра названыя здымкі я, прынамсі, памятаў. А пра тое, што здымаў у дзіцячым доме, забыўся наогул! Гэта цяпер, гледзячы на ​выявы, прыгадалася ўсё…

Дзіцячы дом

Сябры неяк запрасілі на здымку ў дзіцячы дом. Гэта было дзесьці ў 1987 ці 1988 годзе. Пагадзіўся не адразу, а толькі прыгадаўшы сябра дзяцінства –  суседа Мікалая. Нарадзіўся я ў вёсцы на Палессі, а калі мне споўнілася адзінаццаць, сям’я пераехала ў горад. Жылі мы ў прыватным доме. У суседнім жыў мой аднагодак Мікалай. Калі з іншымі раўналеткамі з нашай вуліцы адносіны складваліся складана, пакуль мяне не прынялі за свайго (даводзілася і з пабітым носам дадому прыходзіць), дык з Мікалаем мы пасябравалі неяк адразу. У нас была свая агульная тэрыторыя, дзе мы маглі гуляць у поўнай адзіноце: на невялікім участку безгаспадарчай зямлі паміж нашай адрынай і іх домам гулялі ў піратаў. Вучыліся з Колем у адной школе, але толькі ў паралельных класах… І раптам здараецца няшчасце: у Мікалая трагічна загінула мама. Праз некаторы час яго бацька прыводзіць у дом мачыху, а яшчэ крыху пазней Мікалая аддаюць у інтэрнат. Але на вакацыі ён прыязджае дадому. Слухаючы яго апавяданні пра жыццё ў інтэрнаце, я нават трошкі зайздросціў яму. Столькі цікавага там адбываецца! А калі ўбачыў, як перад ад’ездам ён плакаў у адзіноце ў нашым закуточку, зразумеў, што не ўсе там проста. Вось гэтыя ўспаміны і падштурхнулі мяне на здымку.

Бываў я там і здымаў прыкладна цягам года. Уражанне цяжкае. Помняцца вочы дзяцей. Мне здавалася што яны сумныя, нават калі дзеці ўсміхаліся. Дзесьці там, у глыбіні вачэй, — вечная “журбінка”. І яшчэ: у кожным, хто прыходзіць туды, дзеці бачаць сваіх патэнцыйных бацькоў. Каб не наносіць ім вялікі псіхалагічнай траўмы, я паступова спыніў здымку…

Пра падворкі

Жыў я тады са сваёй сям’ёй у доме на вуліцы Мяснікова. Гэта даволі стары дом па мінскіх мерках. Пачыналі яго будаваць у сталінскую эпоху, скончылі ў часы Хрушчова. Утульны, засаджаны вялікімі дрэвамі двор. Нам пашанцавала з суседзямі. Мы ўсіх у пад’ездзе ведалі. Асабліва нам пашанцавала ў тым, што ў доме жыла Цыля Масееўна. Прозвішча яе не запомнілася. Яна была пенсіянеркай, ветэранам вайны, працавала пры гэтым масавіком-забаўнікам у Дзіцячым парку імя Максіма Горкага. Вось ужо дзе нястомны чалавек!

Мала ёй асноўнай працы, дык яна ў кожнае дзяржаўнае свята ладзіла прадстаўленне ў двары. Да гэтай падзеі рыхтаваліся бацькі і дзеці. Мужчыны прыбіралі двор, мамы пяклі розныя пірагі і прысмакі для агульнага стала, а дзеці рыхтавалі канцэрты. А я здымаў. Не толькі наш двор, але і суседнія. Там атрымалася серыя “Мінскія падворкі”. Дворыкі, будынкі і вуліцы фатаграфаваў я і ў родным Брэсце. Аднойчы на ​​самай галоўнай вуліцы Савецкай пад час здымкі да мяне падышоў пажылы мужчына ў цывільным. Паказаўшы пасведчанне Камітэта дзяржбяспекі, ён прапанаваў прайсці ва ўпраўленне. Па дарозе да нас далучыўся яшчэ адзін сівавалосы таварыш. Штосьці мне ў іх абліччы падалося не тым. Празмерна цывільны, грамадзянскі, выгляд у іх быў.

Невялікае адступленне. У Брэсце я вучыўся на ўскраіне: з вокнаў школы бачылі Польшчу, многія жылі ў памежнай зоне. Нават неафіцыйны школьны чэмпіянат па хакеі мы праводзілі на замёрзлай сажалцы ля забароненай зоны, за што часцяком атрымлівалі ад памежнікаў. Да нас у школу прыходзілі і супрацоўнікі КДБ чытаць лекцыі пра неабходнасць праяўлення пільнасці, паколькі ля мяжы — падступныя шпіёны. Аднойчы нават паказалі выстаўку прадметаў, якія выкарыстоўваюць парушальнікі мяжы для сваіх чорных спраў. Урэшце, мяжа была на замку, за “жалезнай заслонай”. Пра іншыя краіны мы ведалі з геаграфіі і тэлевізара, дзе пра інтрыгі капіталістаў вяшчалі штодня. Пра тое ж, што туды можна паехаць простаму чалавеку нават думак не было. У космас злётаць здавалася больш рэальным.

Затрымалі ж мяне афіцэры-пенсіянеры памежных войскаў (памежнікі тады ўваходзілі ў склад КДБ). Падаўся падазроным я ім таму, што здымаў будынкі, у якіх няма элементарных выгод: па патрэбе жыхары бегаюць у “шпакоўні”. Маўляў, з’явіся такія здымкі на Захадзе, яны падарвуць аўтарытэт Саюза. Паўшчуваўшы, мяне адпусцілі: дапамагло пасведчанне члена фотаклуба “Вячэрні Мінск” з залатымі літарамі “Прэса” на адвароце. Праўда, ад засвятлення плёнкі гэта не выратавала. Але калі мяне суправаджалі, паспеў перазарадзіць касету: адзнятае ляжала ў кішэні.

Пейзажы

Пейзажамі я не моцна захапляўся, але гэтая здымка запомнілася. Турбаза “Высокі бераг” ля Нёмана, родныя мясціны Якуба Коласа. Дзесьці ў сярэдзіне 1980-х адпачываў там са сваёй сям’ёй, і яшчэ мы захапілі, для кампаніі, трох малалетніх пляменнікаў. Як змяшчаліся такім натоўпам ў цесным аўтапрычэпе, да гэтага часу не зразумела. Але жылі мы дружна і весела. Паветра, сонца, рака кампенсавалі бытавыя нязручнасці.

Неяк дзеці папрасілі паказаць, як трэба лавіць вудай. Я ахвотна пагаджаюся і кожны этап навучання суправаджаю адпаведным дзеяннем:

– Бераце вуду ў правую руку, насаджваеце чарвячка.Надеваю на кручок червяка. Абавязкова трэба папляваць на яго. Далей закідваеце ў рэчку і выцягваеце рыбку, — узнімаю вуду, а на кручку трымціць маленькая рыбка. Як яна за тыя пару імгненняў паспела схапіць кручок — уявіць цяжка, але факт застаецца фактам. А пра тое, што мой аўтарытэт сярод дзятвы ўзняўся на неверагодную вышыню казаць не выпадае.

Калі дзень мы праводзілі на Нёмане, то па вечарах здзяйснялі праменад уздоўж берага. У адну з такіх прагулак паўстаў туман. Усё стала незвычайным. Прадметы страчвалі звыклыя абрысы, нібы губляючыся ў тумане. Хутка дастаў з сумкі камеру. За паўгадзіны да наступлення поўнай цемры адзняў усю плёнку. Такі стан прыроды заспелі толькі аднойчы за ўвесь час нашага адпачынку, і ён застаўся ў мяне на стужцы.

***

Тое, што я сканую, паказваю вучням і маладым фатографам. Сачу за іх рэакцыяй. І бачу, што здымкі патрэбны. Не ўсе яны маюць аднолькавую мастацкую вартасць. Але час ёсць у кожным з іх. У іх бачная гісторыя. У планах выданне фотаальбома. Але колькі можа здымкаў трапіць у альбом? Сто, дзвесце … А што рабіць з астатнімі? Адзін з вучняў неяк прамовіў фразу: “Іх павінны бачыць людзі, каб памяталі”. На жаль, у Мінску няма музея фатаграфіі. Карэтны музей ёсць, а Музея фатаграфіі няма. Спадзяюся, што ў нас, як у любой іншай сталіцы еўрапейскай дзяржавы, якая паважае сябе, з’явіцца такі музей яшчэ пры нашым жыцці. А цяпер ёсць адзінае месца, дзе беражліва захоўваюць здымкі. Гэта Беларускі дзяржаўны архіў кінафотафонадакументаў. Там і знайшлі прытулак першыя 215 фотаздымкаў маіх 1980-х. Маленькі адрэзак гісторыі нашай з вамі краны.”

А какой будет мир, когда Амели вырастет?

На этой фотографии моя внучка Амели. Снимал этим летом в Канаде, в Торонто, когда посещали аквариум. Она на руках у своей мамы, моей дочери, и впервые увидела другой мир. Необычный. Подводный. Иной.
Я люблю рассматривать эту фотографию.
Иногда думаю, а какой будет мир, когда Амели вырастет?
Сравниваю ее и себя.
У нас много общего и много разного.
Когда я был маленький, то разговаривал на двух языках – белорусском и полешуцком. Родился на Полесье. Домашним у нас был белорусский, а на улице все говорили на полешуцком, русский в мою жизнь пришел вместе со школой. Теперь я говорю только на русском.
Амели сейчас учится говорить, слова произносит то на английском, то на русском, то на французском, то на белорусском языках – на каких говорят ее близкие.
Этим мы похожи.
Она уже живет в другом мире.
Канада – это котел, в котором живут и варятся, и притираются друг к другу люди многих национальностей. Планета Земля в миниатюре, и все как-то мирно у них получается. Вернее – почти мирно.
А какой будет мир, когда Амели вырастет?
Я родился в доме, где не было электричества, радио. Принимала меня бабушка Вера. Больница в соседней деревне, а это километров десять, а лошади в тот момент не оказалось… Помню тот диван, на котором появился на свет.
Палата, где Амели родилась и провела первые свои дни, больше похожа на космический корабль – столько там всякой аппаратуры.
А какой будет мир, когда Амели вырастет?
Сейчас тысячи километров разделяют нас, но мы общаемся по интернету. Когда она хочет увидеть нас с женой, то показывает на смартфон или на компьютер и говорит «дзеда» или «баба». Иногда читаю ей стишок, и она повторяет, а иногда просто играет возле компьютера, посматривая на нас с женой. А когда расстаемся, то целует экран.
А какой будет мир, когда Амели вырастет?
Когда я учился в школе, нам рассказывали и показывали, как прятаться от атомной бомбы. Учили разбирать-собирать автомат и учили стрелять. Мир готовился к атомной войне. А когда поступил в институт, нас пять дней в неделю учили, как надо строить дома, а на шестой день учили, как построенное взрывать.
Слава Богу, человечество справилось, и войны не было.
А какой будет мир, когда Амели вырастет?
Сейчас в мире неспокойно. Терроризм. Не минул он ни Беларусь, ни Канаду. Но я верю, очень хочется верить, что мир справится и с этой бедой. Как справлялся с многими бедами. Надо, чтобы все захотели этого.
И еще – я точно знаю, что мир Амели, когда она вырастет, будет другой.
И значительно лучше.
Должен быть лучше.
Обязан.

Мы уже рассказывали про минчанина Дмитрия Коваленко, который, будучи подростком, в восьмидесятых годах снимал виды Минска. Сегодня мы познакомимся работами фотографа Вадима Качана, который в ту же эпоху часто снимал Минск будничный и праздничный. Троицкое предместье в процессе реконструкции, не тронутый еще Верхний город, столичные дворики на Мясникова и в Раковском предместье — смотрите тут.

Вадим Качан родился в 1958 году в деревне Залядынье Брестской области. В 1980 году окончил Белорусский технологический институт, тогда же стал членом фотоклуба «Вечерний Минск». Создает серии документальных и монтажных фоторабот, участвует во многих выставках. Его работы находятся в музеях и библиотеках Беларуси и России, в частных коллекциях во многих странах. Издал четыре фотоальбома: «Фотографии прошлых лет» (2005), «Люди Египта» (2009), «Лица» (2010), «Минск. Город и люди» (2011). С 2007 года занимается преподаванием фотографии.

На многих фотографиях Минска восьмидесятых мы видим здания — часть их сохранилась, часть уже утеряна; некоторые постройки «словлены» в момент их возведения. Вот, например, фотографии зданий и объектов, которые, кажется, «всю жизнь тут стояли».

Строительство Дворца Республики, 80-е годы

Строительство Дворца Республики, 1989 год

Обустройство Острова слез, 1986 год

Строительство выставочного комплекса на проспекте Машерова, примерно 1985 год

Реконструкция Троицкого предместья, 1986 год

Реконструкция Троицкого предместья, 1986 год

Реконструкция Троицкого предместья, 1986 год

Строительство станции метро «Немига», 1986 год

Строительство жилого дома с магазином «На Немиге», середина 80-х

Немало снимков автор сделал в Верхнем городе — на тогдашней улице Торговой и прилегающих к ней улицах.

Дворик в Верхнем городе, 1984 год

Дворик в Верхнем городе, 1984 год. Этот дом с балконом-галереей очень похож на дом во дворике по ул. Романовская Слобода (см. ниже) — возможно, автор ошибся в подписях.

Бывшие монастырские торговые ряды — так называемые «Вiленчукi». Их снесли, в двухтысячных  отстроили заново; сейчас здесь ресторан «У ратуши».

Угол тогдашних улиц Торговая и Бакунина. Сейчас это угол улиц Зыбицкой и Кирилла и Мефодия.

Реконструкции Верхнего города посвящена целая серия работ Вадима Качана. Часть этих снимков могла бы оказать огромную помощь при попытке нынешнего «воссоздания» улицы Зыбицкой.

Много снимает автор минские дворики, часть из которых давно уже выглядит совсем иначе. Вот двор жилого дома № 35 по ул. Мясникова. Этот двор и эта веранда на снимках 1986−1987 гг. встречаются у В. Качана неоднократно.

Двор жилого дома № 35 по ул. Мясникова.

Вот один из двориков по ул. Республиканской (с 1993 года — Романовская Слобода), 1984 год.

Дворик на ул. Республиканской, 1984 год.

Часть улиц в центре города изменилась радикально, часть осталась прежней. Интересно сравнить виды тридцатилетней давности с современными панорамными съемками.

Вид на Немигу от пересечения Комсомольской и Революционн

Комсомольская улица/Революционная улица

Вид на Революционную со стороны сквера Адама Мицкевича.

Революционная улица/улица Город

Вид на Раковскую в сторону Юбилейной площади.

Улица Интернациональная от ул. Ленина в сторону кинотеатра «Победа».

Интернациональная улица

Немига у перекрестка с Комсомольской. Павильоны давно снесены, на их месте выстроены торговые центры

Улица Клары Цеткин в сторону площади Мясникова. Барак в левой части кадра до сих пор обитаем.

Следующие места, уверены, горожане узнают без подсказки

Также рекомендуем читателям самим просмотреть серию городских видов, снятых из окна трамвая в 1987 году: автор проехался в вагоне № 348 от площади Якуба Коласа до вокзала.

Александр Лычавко / TUT.BY

Фотография — это лично пережитое

В моей фотографической жизни случаются моменты, когда снимки появляются как-то сами собой, без особого моего участия, по велению случая. Такова история и это снимка. Но все по порядку.

В далекие восьмидесятые мой друг пригласил меня на съемки в Минский детский дом. И я, после недолго размышления, согласился. Мною двигало не праздное любопытство. Часть моего детства прошла в Бресте, мои родители переехали из полесской деревни, где я родился, в город. Жили мы в частном секторе, у нас был свой дом. А в соседнем доме жил мой ровесник Николай, мы с ним как-то сразу подружились. Если с другими мальчишками на улице отношения вначале были непростые, приходилось иногда и кулачками доказывать свою правоту, и с разбитым носом приходить домой, то с Колей было все по-другому. Гораздо проще, даже не могу сказать, кто из нас верховодил, мы просто дружили на равных.

Между нашим сараем и их домом был общий на два участка закуток, такая нейтральная, общая, закрытая от посторонних глаз территория, не разделенная забором. Чтобы туда попасть, ему надо было перелезть через забор, а мне через курятник. В этом закуточке проходили наши детские игры.

А потом случилось несчастье — у него трагически погибает мама. Через какое-то время отец приводит в дом мачеху. Николая отдают в детский дом. Но на каждые каникулы он приезжал домой, мы опять встречались в нашем закуточке. Николай рассказывал захватывающие истории о жизни детского дома, а я его слушал, открыв рот, и немного завидовал ему.

Надо сказать, что он был работящим пареньком. Они держали кроликов и, на каникулах он почти каждый день ходил с косой на пустыри косить траву. Благодаря ему и я уговорил своих родителей завести кроликов, и косить траву мы стали вместе, и еще он научил меня делать кроличьи клетки.

Однажды, когда до очередного отъезда Николая в детский дом, оставалось совсем немного времени, я, перелезая через курятник, услышал плач. Я выглянул из-за угла. Плакал Николай. Он плакал громко, навзрыд, никого не стесняясь, размазывая слезы по щекам: «Не хочу, не хочу уезжать!…». На следующий день отец Николая опять отвез его в детский дом.

Потом я окончил школу, поступил в институт и уехал в Минск, а Николай уехал на заработки на Дальний Восток в Комсомольск на Амуре и там остался жить. Больше мы друг друга не видели. Какие-то отрывочные сведения о его жизни до меня доходили. Женился… пятеро детей…. Потом узнал о несчастье, постигшем его семью — в пожаре погибло несколько его малолетних детей. И, когда поступило предложение о съемке в детском доме, я вспомнил Николая и согласился. Хотелось увидеть место, где жил Николай.

Где-то в течение года я периодически приходил на съемки в детский дом. Помню свое первое впечатление — оно тягостное. В каждом, кто туда приходит, дети видят своих родителей. И глаза, хорошо запомнил на всю жизнь их глаза. Они грустные, даже когда смеются, в глубине все равно грусть видна.

После съемки я приходил домой и сразу проявлял пленки. Иногда печатал понравившиеся кадры. Происходило все в ванной комнате, там у меня была фотолаборатория. Родные с пониманием и терпением относились к моим занятиям фотографией.

Однажды пленка порвалась и не поперек, как обычно бывает, а вдоль. Я ножницами отрезал порванный кусок и бросил на пол. Наткнулся на него на следующий день, когда занялся уборкой. Посмотрел на просвет. Хотел выбросить. Но что-то остановило, что-то привлекло. Решил напечатать снимок. Увеличитель с растворами были рядом, под рукой. Напечатал. Всмотрелся. И понял — это мы с Николаем, другом моего детства. Мы еще вместе, а судьба, как линия разрыва на пленке, как удар молнии уже разделила нас.

Минск, 2015 год

Так уж судьбе было угодно, что моя фотографическая жизнь была разбита на два периода. Первый, пленочный, закончился в 90-м году, второй, цифровой, начался в 2003 году.
От первого, советского периода у меня остался достаточно большой пленочный архив.
Дело в том, что я часто снимал совсем не то, что было тогда востребовано – всеобщую радость и ура-патриотические коммунистически-идеологически выдержанные  сюжеты, а чаще фотографировал то, что окружало меня.
Жизнь в корне отличалась от  того, что печаталось в прессе.
В Бресте как-то привели меня в КГБ и засветили несколько пленок  лишь по той причине, что, фотографируя в центре (!) города дома по улице Советской, я мог снять и дворы, а там стояли тогда уборные-скворечники, так как в домах не было канализации, и народ из многоэтажных домов бегал по нужде на улицу.
“Появляясь в западной прессе, такие снимки дискредитируют советскую власть,”- заявили мне в органах.
С прессой все понятно, но и на фотовыставки любителей прием работ тоже был идеологически выдержанным.
Красивости, пейзажи и довольные счастливой жизнью граждане СССР -ветераны войны и труда – шли на ура. Можно было еще снимать деревенских  стариков и старушек. Цензура на них почему-то не распространялась.
Деревенских жителей мне снимать не хотелось, а не снимать я не мог- поэтому фотографировал жизнь вокруг себя, а вот печатать часто не печатал, так как ни к чему это было, и пленки складывал в коробки из-под обуви – до лучших времен.
И вот в 2014 году это время пришло.
Пытался сканировать несколько раз и до этого года. Но терпения докончить начатое не хватало.  Так, сканируя пленки в 2003-2004 годах, я нашел в них фотографии празднования первого Дня города. А в этом году открытий было больше, и одно из них – это съемка в детском доме. Было это в 1988 году. В перестроечную эпоху, до конца СССР еще три года.
Странное дело: пока не видел этих снимков, то о съемке и не вспоминал,  а стоило увидеть… Все воскресло в памяти.
Когда мне представилась возможность поснимать детский дом, сразу вспомнился друг детства Коля.
У него рано умерла мать, и отец отдал его в интернат.
Каникулы он проводил дома, а на учебу уезжал в интернат.
Съемка увлекла, хотя и тяжело было. Чисто психологически. Эти дети в каждом приходящем видели своих родителей.
Что еще поразило – их глаза.
Даже когда смеются, в глубине их грусть.

2014 год Минск

Об авторе

Вадим Качан живет в Минске, преподает фотографию.
Участвовал в более чем 100 республиканских и международных выставках в США, Дании, России, Польше, Литве, Латвии, Украине,Фрации.
На его счету 25 персональных выставок.
Работы фотографа хранятся в 15 галереях и музеях Беларуси, России и Польши, а также в частных коллекциях во многих странах.
Публикации в пятидесяти периодических изданиях, альбомах и каталогах.
Автор фотоальбома-книги «Фотографии прошлых лет» (Минск, «Юнипак», 2005 год) и фотоальбомов «Люди Египта», «Лица», «Минск. Город и люди» (Минск, «Артия Групп», 2009, 2010 и 2011 гг.).
Член нескольких творческих союзов – БОО «Фотоискусство», Белорусского союза дизайнеров, Союза фотохудожников России.

Люди с фотоаппаратом делятся на две группы – профессионалов и любителей. Основное отличие не в качестве, а в подходе. Профессионал должен в совершенстве владеть ремеслом. Знать и уметь использовать законы композиции. Профессионал обязан, должен выполнить свою работу, что бы ни случилось. Ведь событие- а это может быть соревнование, свадьба, встреча и т.д. – никогда не повторится. Фотограф должен все предусмотреть. В том числе и то, что любая, даже самая дорогая камера может сломаться в любую минуту. Космические корабли порой ломаются, что уже говорить о прочей технике.

Эту историю  рассказываю ученикам на первом занятии  своего курса “Практическая цифровая фотография”.

“Первый блин комом”,  ”Не было бы счастья, да несчастье помогло” – приходят на ум эти поговорки, когда вспоминаю первую съемку для газеты.
Было это в далеких восьмидесятых годах прошлого века.
Заболел фотокорреспондент газеты “Физкультурник Белоруссии”, и редакция обратилась в фотоклуб “Вечерний Минск” при одноименной газете, членом которого я тогда был, с предложением: может кто-то сможет заменить его и поснимать для газеты в течение двух-трех недель, пока тот не поправится.
Я согласился.
На всю жизнь запомнил эту съемку.
Нужно было снять старт спортсменов -”бегунов” в Боровой под Минском.
В газете планировали разместить на третьей странице несколько снимков и текст, который напишет пишущий журналист. Моя задача – три снимка на старте, и утром принести отпечатки в редакцию.
Задача несложная, но все равно подготовился. Почистил фотоаппараты и объективы. Заправил пленкой кассеты.
Нужно сказать, что тогда мы, члены клуба, не покупали пленку поштучно в магазинах, а брали большие бобины по двести метров на киностудии “Беларусьфильм” и сами заправляли в кассеты. Так получалось дешевле. Когда снимаешь много, выгода ощутимая. Мало того – в магазине в кассете пленки на 36 кадров, а здесь получалось 40, а иногда и 45 кадров, что было удобно.
Утром в 10 часов ко мне домой прибыла редакционная машина, и мы с  корреспондентом поехали в Боровое.
Был яркий солнечный день, до старта еще было достаточно много времени, и я решил немного размяться и поснимал приготовление к старту, портреты спортсменов. Волнение, которое было вначале, улеглось. Выбрал точку съемки, чтобы старт был хорошо виден. Прибросил, что еще сниму, кроме общего плана: средний и несколько крупных планов.
Снимать решил фотоаппаратом Зенит, хотя в фотосумке лежала и запасная камера ФЭД. Мало того, невзирая на солнечный день на дне сумки лежал складной зонтик ( в те времена редкость и дефицит) на случай, если с погодой что произойдет. В общем, подготовился основательно. Нужно сказать, что опыт заказного фотографирования у меня уже тогда был.
Фототворчество – дело не дешевое, и чтобы как-то возмещать затраты, я иногда снимал детишек в детском садике. С группы получался доход в 25 рублей. Если учесть, что на основной работе зарплата была 130 руб., то прибавка существенная. Причем снимал не только портреты, но и репортажи, жанровые снимки. Родителям нравился нестандартный подход.  Платили охотно. Снимки были “живые”.

В клубе, в редакции газеты “Вечерний Минск” у нас была, наверное, единственная в Белоруссии общественная фотогалерея: в коридорах на стенах мы устраивали раз в месяц фотовыставки. Лучшие снимки печатались в газете, где была рубрика ” Фотоклуб ВМ представляет”. Затем мы одни из первых в республике сделали фотовыставку в кинотеатре. На белорусском телевидении была показана передача о нас. То есть с фотографией я уже плотно дружил и имел достаточный багаж знаний.

В тот день все произошло, как и планировал. Прозвучал старт, и я отснял то, что хотел.  Даже с запасом, чтобы было из чего выбирать.

Дома первым делом пошел в ванную комнату проявлять пленку, там у меня была фотолаборатория.
И вот тут, во время проявки, и произошло несчастье. Подвела наша родная советская сантехника. Вместо прохладной воды во время промывки из-под крана потекла теплая, даже  горячая вода. В результате пленка почернела как смоль. Можете себе представить, как я расстроился.  Но постепенно взял себя в руки. Решил химикатами отбелить кадры. В увеличитель поставил мощные лампы. Спасал ситуацию как мог.
В результате все-таки отпечатал несколько снимков. И только общий план забега получился несколько не таким, как было все на самом деле. Хотя забег происходил в солнечный день, на снимке получалось, что выбегают спортсмены словно из тумана. Тени “проработались”, а света пропали. Графический снимок вышел.
-Будь что будет, понесу,- решил я. – Поругают, зато усердие оценят.
Утром, потея от волнения, дрожащими руками, не глядя ни на кого, передаю свою “позорную” работу пишущему корреспонденту. Тот понес фотографии начальству.
Возвращается вместе с редактором.

Тот почему-то улыбается.
-Ну все, -думаю, – пять минут позора.
А редактор, вместо того чтобы ругать, хлопает меня по плечу и говорит, обращаясь ко всем в комнате:
- Вот молодец, смотрите, что значит творческий подход!
Я не верю своим ушам.
А он показывает ту самую “бракованную” фотографию сотрудникам и говорит, что разместят ее на первой полосе, только обрежут сверху и снизу, чтобы как панорама была.
В общем, и смех и грех, но сотрудничество с газетой состоялось.
Конечно, на добрый толк, зная, какая у нас сантехника, мне надо было не заправлять кассету всей пленкой, а разделить на две части и снимать двумя камерами.
Но всего не предусмотришь, а из любой ситуации должен быть достойный выход.
Надо его только найти.

Всю фотографию можно, я так думаю, условно разделить на две большие группы – “потребительскую” и “арт”, или “творческую” фотографию. Первая имеет прикладное значение, с ней мы сталкиваемся каждый день – это и рекламная, и в большинстве своём репортажная  фотография, снимки на память  и т.д. То есть фотография для глаз.
А со второй группой, с творческой  фотографией, мы знакомимся на выставках в музеях и в галереях – это фотография для души и сердца.

Та и другая фотография важны. Границы между ними размыты, и часто из потребительской фотография переходит в другую группу.
У меня был случай, снимал свадьбу в Гомеле. Это было в 1987 году. При печати на одном снимке отпечаталась часть соседнего кадра. Произошло визуальное взаимодействие двух кадров, сопоставление двух миров. Появилась новая реальность, то, чего не было в жизни. Появилось новое звучание. Так родилась серия “Свадебные мгновения”.  Это я к тому, что даже снимая свадьбы можно получить творческую фотографию.

Минск. Октябрь 2014г.

Першы блін не камяком

Вадзім КАЧАН, фатограф, выкладчык фатаграфіі

Людзі з фотаапаратам дзеляцца на дзве групы — прафесіяналаў і аматараў. Асноўнае адрозненне — у падыходзе. Прафесіянал павінен дасканала валодаць рамяством, ведаць і ўмець выкарыстоўваць законы кампазіцыі, абавязаны выканаць сваю працу. Бо падзея — а гэта можа быць спаборніцтва, вяселле, сустрэча і іншае — ніколі не паўторыцца. Фатограф мае ўсё прадугледзець. У тым ліку і тое, што любая, нават самая дарагая камера, можа зламацца ў любую хвіліну. 

А наступную гісторыю распавядаю вучням на першым занятку курсу “Практычная лічбавая фатаграфія”. “Першы блін камяком”, “Не было б шчасця, ды няшчасце дапамагло” — прыходзяць на розум гэтыя прымаўкі, калі згадваю сваю першую здымку для газеты. Было гэта ў 1980-х. Захварэў фотакарэспандэнт газеты “Фізкультурнік Беларусі”, і рэдакцыя звярнулася ў фотаклуб “Вячэрні Мінск” пры аднайменнай газеце, членам якога я тады быў, з прапановай: можа хтосьці зможа замяніць яго і паздымаць для газеты цягам двух-трох тыдняў, пакуль фотакар не паправіцца. Я пагадзіўся. І на ўсё жыццё запомніў гэтую здымку. А трэба было зафіксаваць старт спартсмэнаў-”бегуноў” у Баравой пад Мінскам. Планавалася размясціць на трэцяй старонцы некалькі здымкаў і тэкст. А мая задача — тры фота на старце, а раніцай — прынесці адбіткі ў рэдакцыю.

Задача не складаная, але ўсё роўна падрыхтаваўся: пачысціў фотаапараты і аб’ектывы, заправіў плёнкай касеты (тады мы, члены клуба, бралі вялікія бабіны па дзвесце метраў на кінастудыі “Беларусьфільм” і самі запраўлялі ў касеты — так атрымлівалася танней, асабліва калі здымаеш шмат, а на плёнцы атрымлівалася не 36, а 40 — 45 кадраў, што было зручна). Раніцай а 10-й па мяне прыбыла рэдакцыйная машына, і з карэспандэнтам паехалі ў Баравую.

Быў сонечны дзень, да старту ставала часу, і я паздымаў падрыхтоўку, партрэты спартсмэнаў. Хваляванне, што адчувалася спачатку, сцішылася. Пакуль жа выбраў кропку, прыкінуў, што, акрамя агульнага плану, здыму сярэдні і некалькі буйных. Здымаць вырашыў “Зенітам”, хоць у кайстры ляжала і запасная камера “ФЭД”. А нягледзячы на сонца на дне сумкі прыхаваў складны парасон (у тыя часы — рэдкасць і дэфіцыт) на выпадак, калі з надвор’ем штосьці адбудзецца…

Зазначу, што вопыт заказнога фатаграфавання ў мяне ўжо меўся. Паколькі фотатворчасць — справа не танная, каб неяк кампенсаваць выдаткі я часам здымаў дзетак у садку. З групы атрымліваўся прыбытак у 25 рублёў. Калі ўлічыць, што на асноўнай працы заробак быў 130, то прыбаўка істотная. Прычым рабіў не толькі партрэты, але і рэпартажы, жанравыя здымкі. Бацькам падабаўся нестандартны падыход. Плацілі ахвотна, бо кадры атрымліваліся “жывыя”.

У клубе, у рэдакцыі “Вячоркі”, існавала, пэўна, адзіная ў Беларусі грамадская фотагалерэя: у калідорах мы ладзілі раз на месяц фотавыстаўкі. Лепшыя здымкі друкаваліся ў газеце, дзе была рубрыка “Фотаклуб “ВМ” прадстаўляе”. Затым аднымі з першых у рэспубліцы зрабілі фотавыстаўку ў кінатэатры. На тэлебачанні паказалі перадачу пра нас. Гэта значыць, з фатаграфіяй я ўжо шчыльна сябраваў і меў дастатковы багаж ведаў.

…У той дзень усё адбылося, як і планаваў. Пасля старту я адздымаў тое, што хацеў. Нават з запасам. Дома ж найперш пайшоў у ванную праяўляць плёнку ў маёй фоталабараторыі. І вось тут, пад час праяўкі, і адбылося няшчасце. Падвяла наша родная савецкая сантэхніка. Замест прахалоднай вады пад час прамывання з-пад крана пацякла цёплая, нават гарачая. У выніку, плёнка пачарнела як смоль. Уявіце, як я знерваваўся. Але паступова ўзяў сябе ў рукі. Вырашыў хімікатамі адбяліць кадры. У павелічальнік паставіў магутныя лямпы. Ратаваў сітуацыю як мог.
У выніку, усё ж такі надрукаваў некалькі здымкаў. І толькі агульны план забегу атрымаўся не такім, як насамрэч: на адбітку атрымлівалася, што выбягаюць спартсмены нібы з туману — цені “прапрацаваліся”, а святло зніклі. Графічны здымак выйшаў. “Няхай будзе, як будзе, — вырашыў я. — Атрымаю, затое стараннасць ацэняць”.

І вось раніцай, пацеючы ад хвалявання, дрыготкімі рукамі, не гледзячы ні на каго, перадаю сваю “ганебную” працу карэспандэнту, каб той панёс фота кіраўніцтву. Ён вяртаецца з рэдактарам. Апошні чамусьці ўсміхаецца. “Ну ўсё, — думаю, — пяць хвілін ганьбы…” А рэдактар, замест таго каб лаяць, пляскае па плячы і кажа, звяртаючыся да ўсіх у пакоі:

– Вось малайчына, глядзіце, што значыць творчы падыход!

Я не веру сваім вушам. А ён паказвае тую самую “бракаваную” фатаграфію супрацоўнікам і кажа, што размесцяць яе на першай паласе, толькі абрэжуць зверху і знізу, каб як панарама глядзелася. Так што і смех і грэх, але супрацоўніцтва з газетай адбылося. Так, ведаючы, якая ў нас сантэхніка, мне трэба было не запраўляць касету ўсёй плёнкай, а падзяліць яе і здымаць дзвюма камерамі. Але ўсё не прадугледзіш, а з любой сітуацыі мусіць існаваць годны выхад. Трэба яго толькі знайсці.

Фатаграфію можна, я так лічу, умоўна падзяліць на дзве вялікія групы: “спажывецкую” і “арт”, або — “творчую”. Першая мае прыкладное значэнне, з ёй мы сутыкаемся штодня. Гэта і рэклама, і ў большасці — рэпартажы, здымкі на памяць… — фатаграфія для вачэй. А з другой групай кадраў мы знаёмімся на выстаўках — гэта фота для душы і сэрца. Тая і іншая — важныя. Межы паміж імі — размытыя, і часта са спажывецкай катэгорыі здымак пераходзіць у іншы статус.

У мяне быў выпадак,калі  здымаў вяселле ў Гомелі. Гэта было ў 1987-м. Пры друку на адным здымку аддрукавалася частка суседняга кадра. Адбылося візуальнае ўзаемадзеянне, супастаўленне двух светаў. З’явілася новая рэальнасць, тое, чаго не было ў жыцці. З’явілася новае гучанне. Так нарадзілася серыя “Вясельныя імгненні”. Гэта я да таго, што нават здымаючы вяселлі можна атрымаць творчую фатаграфію.

Вадим КАЧАН: «Незапланированные кадры часто самые интересные…»

Сегодня photoview.org начинает публикацию серии «Десять снимков: выбор фотографа». К каждому из наших героев – известных белорусских фотографов – мы обратимся с просьбой представить публике десять – всего десять! – своих работ. Самых любимых, лучших, значимых в творчестве, самых интересных, – с точки зрения самого автора, разумеется. Да, отбор безумно сложен, когда за спиной – много лет, а то и пара-тройка десятилетий в фотографии. Что ж, будем откровенны: мы обрекаем своих героев на муки выбора совершенно сознательно! Ведь мы надеемся, что в выигрыше будут все. Мэтрам проект даст повод оглянуться на пройденный путь. Для тех, кто только вступает в фотографию, сможет стать своеобразным виртуальным мастер-классом. У читателей появится возможность поближе познакомиться с творчеством отечественных фотомастеров, которое, прямо скажем, известно далеко не так широко, как того заслуживает… Ну а команде photoview.org будет просто невероятно интересно пообщаться с такими яркими собеседниками.      

В студии Вадима Качана – кожаный диван и высоченные потолки. В Минске осталось не так уж много старых домов с такими высокими потолками, ну а этот и вовсе особенный. В нем этажом ниже расположен Литературный музей Петруся Бровки, через дорогу – Национальный художественный музей, а внизу улица Ленина, как узкое ущелье, прорезает центр города насквозь: на горизонте виден даже небоскреб, непонятно когда успевший вырасти на нынешнем проспекте Победителей. Невозможно жить в таком доме, быть фотографом и не фотографировать Минск, думаю я, листая фотоальбомы и каталоги с работами Вадима Качана, пока сам автор колдует у монитора, выбирая «заветную десятку».

– Практически все снимки, которые я выбрал для показа – кроме одного, из египетской серии, – сняты в Минске, – словно читая мои мысли, говорит Вадим Качан. – В то время, когда я активно занялся фотографией – а это были восьмидесятые годы, – большинство фотографов старалось фиксировать сельскую жизнь, а я, так уж сложилось, как раз больше снимал город. Видите, все выбранные работы выполнены в черно-белом варианте. Я работаю и в цвете, но мне кажется, что на странице черно-белые снимки не будут смотреться вперемешку с цветными: это помешает восприятию. А мне хочется, чтобы зритель воспринял эти работы, а через них – попытался понять и меня. Любая документальная фотография – она ведь не правдива, не объективна. Я столько раз говорил, что абсолютно объективным может быть только снимок судмедэксперта! Любая другая фотография – субъективна.

Здесь есть и цифровые работы, и пленочные. Жизнь так сложилась, что я занимался фотосъемкой в восьмидесятые, потом ушел из фотографии лет на двенадцать-тринадцать… Вернулся уже в цифровую…

В последние полгода я занимаюсь тем, что сканирую свои старые пленки, и я вижу ценность этих старых фотографий. Потому что все меняется. Минск меняется, люди … А фотографии осталась. Наверное, именно поэтому я и дал больше работ восьмидесятых годов: у меня сегодня такое состояние. Может быть, пришли бы вы через месяц-другой, я показал бы совсем другие работы. Сегодняшний Минск – вот он, здесь (кивает на окно), вышел – и фотографируй! А восьмидесятые канули безвозвратно. Их уже не вернешь. Я сканирую эти работы и показываю молодежи, своим студентам. Смотрю на их реакцию и вижу, что им это интересно.

Снимок 1. «Один в комнате». Минск, 1986 год

– Для меня человек в кадре – собирательный образ того времени. Сейчас пытаются идеализировать советское время, что, конечно, связано с текущей политической ситуацией. В России особенно. Там чуть ли не целое движение развернулось «назад в СССР». Здесь изображен ветеран войны, заслуженный человек, и видите, какая обстановка его окружает! Он живет в бедности. Наверное, современные сторонники движения «назад в СССР», идеализируя советское прошлое, об этом не задумываются, чего-то не знают или не понимают… Поэтому снимок, сделанный так давно, по-прежнему важен для меня. Я вижу в этом портрете портрет целого поколения. Любая фотография – личностная, если сделанный снимок не касается тебя самого – в этом, на мой взгляд, есть что-то неправильное, это уже не фотография, а некая механическая фиксация: бездушная, безучастная.

Снимок 2. «Остановка Немига», Минск, 1985 год

– Снимок из серии «Фототандем». Я ходил по улицам Минска, фотографировал прохожих… А это ночная съемка, и в ней, как мне кажется, чувствуется дух ночи. Два друга, они в кадре слегка в нерезкости, словно растворяются в этой ночи, и открытые двери троллейбуса… Кадр сделан в Минске, на улице Немига. Он, на мой взгляд, не о времени – он мог быть сделан и в другое время, например, сегодня. Хотя, разумеется, приметы времени и здесь есть: одежда молодых людей, троллейбус… Но куда важнее примет ускользнувшего времени – сама ночь. Есть в этом снимке что-то, что для меня очень важно.

– Многие снимки из серии «Фототандем» делались незаметно, герои фотографий не подозревали о том, что их снимают. А здесь молодые люди явно позируют… Вы с ними общались, предложили им сфотографироваться?

– Скорее наоборот. Похоже, они слегка подшофе, стали, обнялись, сами предложили мне их сфотографировать. Я был с фотоаппаратом, со штативом… У меня тогда была среднеформатная камера приличных размеров. А тут два старых друга, может быть, еще с армейских времен – видите, тельняшка из-под рубашки выглядывает. Вот они и стали, позируя мне, а я в этот момент снимал что-то совсем другое. Вот такой незапланированный снимок. Но незапланированные снимки часто бывают самыми интересными.

Снимок 3. «Юбилей». Минск, парк Янки Купалы, 1986 год

– Третий кадр сделан на одном из праздников в парке Янки Купалы. Здесь получилось передать состояние… И несколько планов: вроде бы главные герои снимка – это немолодые мужчина и женщина. Мужчина смотрит на женщину. И взгляд его очень выразителен. Но гвоздем снимка неожиданно становится мальчик на переднем плане. Словно перед нами проходят воспоминания пожилого человека о своей жизни, о прошлом… Возник, как это бывает в фотографии, какой-то дополнительный смысл.

Снимок 4. «Мальчик в пилотке», Минск, 1985 год

– Мне кажется, снимок настолько многоплановый, настолько разный… Ведь это не просто портрет ребенка – это портрет времени, когда мальчиков – даже с такими большими, красивыми глазами – воспитывали быть пушечным мясом. И здесь движения как раз на втором, третьем плане – велосипед, ритмичное движение ног – создают дух времени. Это снимок о том времени, когда все мальчики мечтали отдать жизнь за родину. Так воспитывало государство коммунистических зомби. Все кругом в мире враги, а мы хорошие. Жизнь человека тогда не ценилась, она стоила меньше любой железки и бумажки. Портрет мальчика, а в результате получился такой собирательный образ.

Снимок сделан во дворе, в Минске.

Я в этой подборке не дал ни одного снимка современного Минска. Хотя и сейчас я часто его снимаю – есть даже серия «Город иллюзий». Я просто выхожу на улицу и пытаюсь посмотреть на то, что я видел тысячу раз – да что там! миллиарды раз! – глазами человека, впервые попавшегося в этот город, впервые идущего по этим улицам. Фотограф должен уметь абстрагироваться. Смотреть другими глазами – это, наверное, по сути, забытое ощущение детства. Мы все родом из детства, и этот мальчик в военной пилотке, наверное, неслучайно здесь очутился… Может быть, он напомнил мне самого себя в детстве.

Снимок 5. «Берег Нила. Футбол» (из цикла «Люди Египта»), 2005 год

Фрагмент из сопроводительного текста к серии:

«Первое впечатление от Египта – рай земной – прошло через несколько дней пребывания в этой стране. Не все так просто в этом солнечном краю. Туристы живут в резервациях, куда жители из других мест попасть не могут. Передвигаться по стране можно только организованно, в автобусных колонах и под присмотром усиленной вооруженной охраны. По дороге частенько встречаются блокпосты. В общем, увидеть можно только то, что вам показывают. В некоторые районы западному человеку вообще вход воспрещен – опасно. Несколько миллионов человек, по словам гида-переводчика, голодают, питаются несколькими лепешками в день. И в то же время поражает роскошь недоступных для них отелей на берегу Красного моря».

– Это снималось еще до событий, которые недавно произошли в Египте, в 2004-2005 годах. Сначала я поехал туда как обыкновенный турист, потом увлекся темой… Серия работ «Люди Египта» была напечатана в российском журнале. В Египте происходило что-то неправильное – я это остро почувствовал и написал об этом в предисловии к каталогу, который был издан к выставке… Потому что слишком велика разница между жизнью простых египтян и роскошным существованием туристов в фешенебельных отелях. Социальный конфликт назревал, предчувствие грозы витало в воздухе… Этот кадр сделан на берегу Нила. Снимок был победителем на международном конкурсе в Киеве, в жанре репортажа. Видите, здесь мальчишки играют в футбол, а на заднем плане – надвигающаяся на них жизнь… Они еще ни о чем не подозревают, но волна жизнь нахлынет и понесет их – что, собственно, и произошло несколько лет спустя.

Цикл фотографий «Люди Египта» состоит из нескольких документальных и фотомонтажных серий. Документальные – это «Люди Египта», «Графика Египта», фотомонтажные – «Фантазии Египта», «Билборды Египта». Серия выставлялась в Национальном художественном музее, тогда же вышел каталог. Она часто экспонировалась в России. Так что, можно сказать, у нее счастливая история.

Снимок 6. «Охотник за трофеями», 2012 год

– Вот здесь я снимал знакомого мне человека. Снимок сделан в домашнем музее, герой снимка – охотник в окружении своих трофеев. У этой работы тоже очень хорошая судьба: она была показана на выставке в Лондоне, печаталась на сайтах ведущих английских газет, в том числе в The Guardian. Снимок знаковый – об ответственности человека за мир, за природу. Тут как-то неожиданно получилось, что сам человек неожиданно стал частью коллекции, экспонатом.

Снимок 7. Из серии «Портрет с портретом. Снимок длиною в жизнь», 2013 год

– Буквально на днях завершил серию «Портрет с портретом». Каждый из героев серии держит в руках свою фотографию – или детскую, или просто любимую… Начало серии было положено где-то в 2003-2004 гг. Серия с хорошей историей, была показана во многих городах России, участвовала во многих выставках, вошла в каталог. А спустя десять лет я решил вернуться к своим героям, начал новую серию фотографий, которая называется «Портрет с портретом. Снимок длиною в жизнь». На этом кадре два двоюродных брата: у одного из них осетинские корни, второй – белорус, они вместе воспитывались – видите, на детских фотографиях они рядышком. А вот через десять лет я делал фото уже в студии, здесь они держат в руках ту работу, которую я снимал в 2003 году. Вот такой получается снимок длиною в жизнь. Тут для меня важна, прежде всего, реакция героев снимка на фотоаппарат. Ведь я, в общем-то, никому не давал никаких установок, как держаться перед камерой… Но что интересно, у всех, кого я снимал в этой серии, состояние было в чем-то одинаковое: немножко философское, задумчивое, человек погружался в себя, в свои мысли. Мне самому очень нравится эта серия. Работа свежая, еще не выставлялась. Некоторые люди, чьи снимки вошли в первую серию, уже ушли из жизни. Чтобы сделать работу из новой серии, я приезжал на кладбище, ставил фотографию из той, первой серии, у памятника…

Снимок 8. Работа из серии «Внутренние миры», 2005 год

Фрагмент из сопроводительного текста к серии:

«А что такое жизнь?

Что такое живой человек с его собственным внутренним миром?

Нас в мире миллиарды. Мы порождаем еще миллиарды миров, своих миров. Жизнь бесконечна. Миры бесконечны.

Каждый человек живет вечность. Жизнь каждого из нас наполнена поиском ответа на самый главный вопрос: для чего и что нас ждет? Что ждет наши миры, когда нас не будет? Когда мы растворимся в вечности, что будет тогда  с нашими мыслями, воспоминаниями, чувствами, переживаниями, фантазиями, с нашим внутренним миром? Ведь он такой же бесконечный как сама жизнь.

Или это нам только кажется, что жизнь бесконечна?»

– Это уже цифровой монтаж. О смысле жизни. О том, что все телесное – смертно, оно меняется, и важно что-то другое. У снимка тоже хорошая судьба, с ним связана интересная история: у меня в гостях был известный польский фотограф Кшиштоф Гералтовский, он увидел эту работу и попросил, чтобы я ее ему подарил, предложил в обмен любую из своих работ… Я выбрал замечательный портрет Станислава Лема. Позже, когда в Варшаве проходила моя персональная выставка, произошел еще один интересный случай. Эта работа была представлена на выставке в большом формате. Теперь она, кстати, хранится и в Польше, в Союзе фотохудожников Польши. Одна зрительница подошла, подарила мне розу и сказала, что вторую розу положила на ту работу, которая ей больше всего понравилась. Оказалось, как раз на эту. Конечно, мне было очень приятно.

Снимок 9. «Воспоминания о будущем», 1990 год

– А вот пленочный монтаж восьмидесятых годов, работа называется «Воспоминания о будущем». Она включена в каталог «Photo Manifesto», изданный в 1991 году в Нью-Йорке. Основа здесь – Верхний город, я в те годы очень любил его снимать. Старые дома хранят в себе атмосферу прошлого, здесь все еще пребывают души тех, кто в них жил раньше. И эту атмосферу можно почувствовать… Мне всю жизнь нравятся старые дома. Верхний город начали ломать и перекраивать в середине 80-х. Я сейчас сканирую свои старые негативы, мне в этом помогают мои ученики. Я снимал очень много домов, руин. Невзирая на то, что там все разорено, поломано, там есть какое-то особое состояние…

Монтаж тогда делался вручную, под фотоувеличителем, это очень сложно, но я был увлечен. В свои монтажи я пытался вложить то, что тогда чувствовал. По-моему, многое удалось.

Снимок 10. «Звонок в другой мир», 1988 год

– Это кадр из серии «Детский дом». Товарищ предложил мне пойти поснимать в детский дом, я пошел – и на какое-то время заболел темой. Получилась огромная серия. Она, кстати, еще нигде не выставлялась. Но я еще планирую, если Бог даст, и книгу выпустить, и выставку сделать о детском доме. Тогда это была очень больная тема. Как и сейчас… Этот старый телефон-автомат – он здесь как портал в другой мир.

Почему эта серия мне дорога? Может быть, из-за детских воспоминаний. Я родился в деревне, позже мы переехали в Брест, там я заканчивал школу. В Бресте мы жили в частном секторе, у меня был сосед Николай, мой одногодка. У него умерла мать, и отец отдал его в интернат, то есть фактически в детский дом, забирал его только на каникулы. Приезжая, Колька, конечно, рассказывал мне, какая у него интересная жизнь, хвастался шалостями, которые мальчишки вытворяли. Наши сараи стояли рядышком, была такая «нейтральная зона», общий закуток, где мы, бывало, встречались, курили втихаря… И однажды я услышал, как он, забравшись, туда, плачет – ему на следующий день нужно было возвращаться в интернат, детский дом, а он не хотел… Наверное, воспоминание о том, как я нечаянно оказался свидетелем чужого горя, во мне жило… И когда появилась возможность пойти снимать в детский дом, я ею воспользовался. Несмотря на то, что серия снималась несколько десятилетий назад, думаю, ее и сегодня можно показать. И может быть, мои снимки смогут кому-то помочь. Хотя бы одному ребенку.

 – Мне кажется, фотографии, которые могут кому-то помочь, – сегодня как раз не востребованы.

– Ну что вы! Любая фотография – неважно, в интернете ее показывают или же на выставке, –имеет воздействие на зрителя. Если она сильная – она задевает какие-то струны души, и с человеком что-то происходит. Другое дело, что у нас в музеи на выставки не ходят простые зрители, чаще всего, идут подготовленные. Поэтому, наверное, фотографам было бы неплохо использовать и другие возможности выставить работы. В кинотеатрах, скажем, фотографию сможет увидеть куда большее число зрителей. Это один из вариантов найти зрителя: человек приходит в кинотеатр, и перед сеансом он ходит, смотрит работы… и с ним может неожиданно что-то произойти, что его зацепит, тронет… Во многих городах Европы фотографии вывешивают прямо на улицах. И в той же Польше, и в Литве… везде, кроме Минска. У нас этого, конечно же, нельзя. Хотя сейчас проходит фотовыставка под открытым небом в парке Горького, но она такая, знаете, ура-патриотическая, в духе «да здравствует счастливое советское детство»… Почему-то, чем беднее страна, тем сильнее желание демонстрировать «красивые» снимки. Почему-то в Канаде, Штатах – не боятся выставлять «неудобные» фотографии, которые задевают за живое, затрагивают социальные проблемы. Нам нужно то же самое. Но пока мы наблюдаем только отчаянное желание чиновников показать всему миру, как у нас все прекрасно и благополучно.

Когда искусство не шокирует, не цепляет, не берет глубоко за душу, не переворачивает ее, не дергает за струны в душе человека, – это не искусство. Это просто любование чем-то «красивеньким». Конечно, это многим нравится, и сейчас многие как раз этим и занимаются. С другой стороны, искусство должно переворачивать душу, но не должно быть прямолинейным. Что мне не нравится в конкурсных работах World Press Photo – много крови. Есть вещи, которые глубже тронут человека, чем горы трупов на фото. Глядя на трупы, человек не станет добрее, не откажется воевать. Да, все знают: смерть – ужасно, война – ужасно. Фотограф должен донести свою мысль до зрителя другими изобразительными средствами. Может быть, в кадре должен быть ребенок, его глаза… Или что-то совсем другое… Прямолинейное решение – не самое лучшее.

Записала Людмила ДРИК

Вадим Качан родился в 1958 году в Беларуси, в деревне Залядынье Ивановского района Брестской области. Живет в Минске, преподает фотографию. Участвовал в более чем 100 республиканских и международных выставках в США, Дании, России, Польше, Литве, Латвии, Украине. На его счету 25 персональных выставок. Работы фотографа хранятся в 15 галереях и музеях Беларуси, России и Польши, а также в частных коллекциях во многих странах. Публикации в пятидесяти периодических изданиях и альбомах. Автор фотоальбома-книги «Фотографии прошлых лет» (Минск, «Юнипак», 2005 год) и фотоальбомов «Люди Египта», «Лица», «Минск. Город и люди» (Минск, «Артия Групп», 2009, 2010 и 2011 гг.). Член нескольких творческих союзов – БОО «Фотоискусство», Белорусского союза дизайнеров, Союза фотохудожников России. Персональный сайт vadimkachan.by

Фотокамера как машина времени

Мне часто снится один и тот же сон — снится,  что  плыву в лодке по реке. Иногда вместо лодки видится  деревянный плот.

Но если лодка и плот меняются местами, то река и небо всегда одни и те же.

Река извилистая, неширокая, до краев наполнена водой. Песчаного берега нет, к воде подходит ярко-зеленый луг.

Небо над нами голубое, без единого облачка.  Тишина. Ни звука. Даже плеска воды не слышно.

Рядом со мной сидят — это когда  в лодке, или стоят – когда на плоту: моя мама и дед Сергей, ее отец.

Деда Сергея я ни разу не видел, он умер в год моего рождения, немного раньше, чем я появился на свет. Мы разминулись. Я пришел, а он ушел. И фотографий с ним не видел, они не сохранились. Но я почему-то знаю, что это он.

Еще с нами в лодке моя бабушка Вера, его жена.

Позже, когда умер мой отец, он тоже cтал появляться на плоту.

Лодка или плот плывут самостоятельно, никто не управляет ими, не гребет веслами, их просто нет, но никто и не волнуется по этому поводу. Мы плывем молча, но молчание не тягостное, нам  хорошо вместе. Теплое, доброе чувство любви переполняет грудь.

Сон как правило непродолжительный: только я хочу что-то спросить у мамы, как тут же просыпаюсь. Долго лежу в постели, глядя в потолок.

«Моей мамы не стало девятого октября, а я родился восьмого. Она умерла через двадцать восемь лет после моего рождения. Возле кровати, где она умирала, стоял подарок для меня: картонная коробка, а в коробке – туфли.

У меня всегда были проблемы с выбором обуви. Очень сложно подобрать подходящий размер. Когда покупал сам, перемерял кучу пар, а мама могла купить без примерки, на глазок – и в самый раз.

… Перед отъездом в командировку забежал к отцу. Мы долго с ним говорили. Он вспоминал свою молодость, а я слушал. Под конец он сказал: – Мне за семьдесят, а я не верю. Мне кажется, что смотрю на мир все теми же молодыми глазами.

Через две недели его не стало.

Произнесу ли я такие слова, когда мне будет столько же?»

Из сборника «Puzzles прошлых лет»

Сегодня  этот сон не снился, хотя что-то во сне происходило, но незначительное и не запоминающееся,  все, что виделось, мгновенно исчезло, как только  открыл глаза. Так, какие-то неясные обрывки вертятся в голове.

Первые полкружки черного растворимого кофе с сигаретой их изгоняют, а от вторых  полкружки  прихожу в себя.

Иногда сны бывают такими ясными, что хочется взять в руки фотоаппарат и снять их. Хочется прогуляться с камерой в том нереально-реальном мире. Иногда воспоминание о снах бывает таким выразительным и впечатляющим, что пока я не сделаю монтажи виденного, они не покидают меня, а только потом забываются, лишь фотографии напоминают о них.

У меня особое отношение к снам. Однажды приснился сон, изменивший всю жизнь.  Снилось, что моя мама гладит своими руками мое сердце. Было так приятно и хорошо, я был так счастлив, как бывают счастливы только дети. Хотел сказать ей спасибо,  но не успел, проснулся,  на лице улыбка, но вдруг боль в груди заполнила всего меня.

Инфаркт.

4.26 утра я перешагнул какую-то границу, перешел свой Рубикон. Жизнь после этого поделилась на две части: до «этого» и  после. Раньше казалось, что живу не по-настоящему, а понарошку, что это и не жизнь еще, а так, черновик, прелюдия к настоящей жизни, которая  впереди .

После «этого» понял: все, черновики кончились, нужно жить каждый день набело, и то, что со мной происходит ежеминутно, ежесекундно, это и есть настоящая  жизнь. Другой, земной, не дано, ее просто не будет, ее нет — и все.

Многое изменилось.

Поменял работу, стиль жизни, появились новые привычки. Теперь, в какой бы стране я ни был, каждое мое утро начинается с прогулки.

Так и сегодня.  Открываю двери квартиры  и спускаюсь вниз по старой лестнице. Бронзовый Петрусь Бровка суровым взглядом провожает меня.

Дом, где  живу, старый, ему больше ста лет. Здесь жило и бывало много известных людей. У каждого из них своя история, своя слава и своя правда.

В подъезде находится музей-квартира Бровки. Вначале бюста не было. Его поставили позже: какой-то мрачный, на тебя взирает не поэт, а суровый чиновник. Так и кажется, сейчас спросит: а по какому поводу  пришел, какой, мол, вопрос решить надо?

Чиновник-поэт, поэт-чиновник. «Когда он поэт, а когда чиновник?» — часто спрашивал я себя.

Однажды поздно вечером возвращался из гостей. В подъезде было темно — перегорела часть лампочек. На стенах — косые длинные тени. Поднимаю голову, бросаю взгляд в нишу, где стоит Бровка, и застываю: темнота изменила его.  На меня грустно  взирал уставший поэт. На постаменте лежал пучок чабора.  Показалось, что я все понял. Днем, когда вокруг полно людей, он чиновник, а по ночам, оставаясь один, становился поэтом.

Знакомая ситуация.

В далеких восьмидесятых у меня была двойная жизнь. Днем ходил на работу. Выступал на собраниях, перекладывал бумажки, решал какие-то проблемы, а дома вечером в ванной комнате начиналась другая, настоящая жизнь. При тусклом свете красного фонаря я творил. Меня захватывала магия фотографии. Время останавливалось. Иногда спал только несколько часов в сутки. Это не приносило денег, но давало большее – свободу. Чувствовал себя творцом. А на кусок хлеба зарабатывал днем.

С усилием открываю кованую металлическую дверь подъезда и делаю шаг в мой Минск.

Я не коренной минчанин, и когда приехал в Минск, он не сразу открылся. Долгое время не принимал меня, и я, в свою очередь, не пускал его в свою душу. Каким-то большим и неуютным после маленького и компактного Бреста казался город.

«… Тот поезд в народе прозвали «Брест-Минск через Владивосток», потому что  ехал он в Минск через Лунинец и ехал очень долго. Поезд прибыл на минский перрон точно по расписанию рано утром, почти ночью.

Мы вышли из душного, переполненного общего вагона. Я, мама и два моих школьных друга – Виктор и Юра. Приехали поступать в институт. Минск встретил нас   утренней прохладой, сыростью и темнотой.

Мама сказала, что пойдем во двор института  и там подождем, когда откроется приемная комиссия.

Шли недолго. Институт оказался рядом с вокзалом. Дворы, которые мы проходили, были темными, а улицы, освещенные тусклыми фонарями — загадочными.

 Во дворе института  мы с друзьями улеглись на лавочки, а мама сидя сторожила наш сон.

 Заснул мгновенно, спал без сновидений.

 Проснулся от прикосновения маминой руки:

— Вадим, пора.

По двору ходили люди.

Это был  уже другой город. Магия ночного города исчезла».

Из сборника “Puzzles прошлых лет».

Долгое время я жил как бы в двух городах — Минске и Бресте. В Минске — учеба, в Бресте — родители и друзья детства и ранней юности. На выходные и праздники, если позволяли время и деньги, старался съездить домой в Брест.

Так  уже было. Когда из полесской деревни, где родился, семья переехала в Брест. Я долгое время вспоминал  деревенский дом. Но съездить туда  не мог: был мал, да и дома скоро не стало, родители его продали, а новые хозяева разобрали и перевезли в другую деревню.

«Деревня Залядынье, где мы жили, застыла в радостном предчувствии необычного события: нам должны провести электричество и радио.

Строители поставили столбы, протянули провода. Учительница рассказала на уроке  о лампочке Ильича. Если с электричеством стало более— менее понятно, то передача слов по проводам оставалась загадкой.

Мы частенько спорили по этому поводу. Услышав наши разговоры, дед Епишко (ему, наверное, было лет сто) сказал:

— Я знаю, как оно происходит.

И позвал нас к ближайшему столбу. Подойдя, приложил к нему ухо и застыл, закрыв глаза.

– Послушайте. Все и так слышно.

Мы всей компанией по очереди, прильнули к столбу. Что-то шумело, но что – не разобрать. Слов точно не было.

Через пару дней зазвучало в домах радио, а немного позже дали свет.

Засыпал  в тот вечер при свете лампочки. Электричество в домах горело почти целую ночь. А через месяц  всей деревней хоронили молодого тракториста. Он наехал в поле на электрический  столб. Попытался поднять оборванный провод, и его убило током.

… Мы с моим другом Леней Логодичем прыгаем от восторга на перемене после первого в жизни урока. Нам весело, и мы счастливы от того, что на вопрос учительницы: «Кем мы хотим быть?» – ответили одинаково: «Лениным!»

1965 год. Почему мы ответили так? Еще толком не понимая, кто он такой? Не знаю. Но восторг и радость того дня помню до сих пор.

У меня был друг и длинная-предлинная жизнь впереди. И это было самым главным».

Из сборника «Puzzles прошлых лет».

Как-то посчитал, что за свою жизнь у меня было девять переездов: менялись дома, квартиры… И это не считая общежитий. Может, поэтому мне нравилось в 80-х ходить в старый Минск, в Верхний город, и снимать дома, разрушенные реконструкцией? Искать здесь приметы уходящей жизни?

«Юра  пришел в институт на последнюю пару с любопытной новостью:

– Завтра дорожает водка.

Он минчанин и все слухи узнает первым.

Когда лекция закончилась (учились мы во вторую смену), винно-водочные отделы уже не работали, и мы пошли в «Лопухи» — так студенты называли ресторан «Папараць-кветка».

Нас было трое: Юра, Володя и я.

За соседним столиком заприметили трех девушек. Послали им шампанское, потом — цветы. На второй танец я пригласил одну из девушек. Звали ее Элла. Взял ее за маленькую ручку, взглянул в черные глаза… и утонул.

Обычно я  молчалив. А тут говорил не переставая. Молол, наверное, какую-то чушь. А может, и умные вещи говорил. На меня порой находило. Не помню.

Из троллейбуса вышел первым, подал ей руку, а… двери вдруг закрылись!

Я на улице, а она внутри!

Понял, что если троллейбус уедет без меня, никогда ее не увижу. Забрался  на лестницу, что позади троллейбуса, и целую остановку так ехал.

Через год мы поженились.

Водка, кстати, тогда не подорожала».

Из сборника «Puzzles прошлых лет».

Отношение к Минску изменилось как-то в одночасье. В Брест я стал ездить значительно реже.

Город тогда становится родным и близким, когда в нем начинают жить твои воспоминания.

За мной со стуком захлопнулась дверь подьезда. Прохожих в такую рань, да еще в выходной день, всегда мало. Город просыпается медленно, особенно зимой. Под ногами приятно поскрипывает снег. С улицы Карла Маркса иду в парк Горького через Алесандровский сквер, потом на проспект — и домой. Прохожу мимо фонтана «Мальчик с лебедем». Присыпан снегом. Грустный такой. Летом в скверике веселей.

… Прохожих все больше. Мне нравится снимать людей. Особенно в городе. Случайных. Есть в этом особая магия. Каждое прожитое мгновение неповторимо, его никогда больше не будет.

Фотокамера как машина времени может переносить нас в прошлое. Когда я беру фотоаппарат и выхожу в город, почему-то всегда знаю, удастся ли сделать хороший кадр. Иногда я даже не достаю из сумки фотоаппарат: просто хожу и впитываю в себя город. Его звуки, его свет и тени.

В конце восьмидесятых я неделю жил в Москве в районе Арбата. Каждое утро, взяв в руки кружку кофе,  спускался в город, садился на бордюр, закуривал сигарету и слушал город. Прохожих еще  не было, я сидел и наслаждался одиночеством и тишиной. Потом появлялись первые служащие, спешившие на службу, и когда их становилось много, я уходил.

Начинался новый  день большого города.

В Минске люди другие. Несуетливые и неспешные. В Минске мне нравится рассматривать людей. С первых дней своей жизни в этом городе  я полюбил их: хороших и плохих, добрых и злых – разных.

Мне нравится сидеть на лавочке в Михайловском или Александровском сквериках. Там хорошо думается. Иногда мысли бывают наивные: почему мы в школах заучивали даты сражений? По сути, это даты, когда одни люди убивали других, — и для меня неважно, из каких побуждений они это делали.  Что-то в этом неправильное… Лучше бы мы помнили моменты создания прекрасного. Учили бы фамилии художников, скульпторов, архитекторов — созидателей, а не полководцев.

Люди в большинстве своем добрые.Но иногда в них просыпается что-то звериное. В девяностые, когда я занимался бизнесом, в Минске, в городе, населенном добрыми и спокойными людьми, процветал рэкет и бандитизм. Как в Чикаго в 30-е годы.

«Прихожу как-то  домой, а меня встречает испуганная маленькая дочка.

— Папа, а что такое кишки?

— Не понял?

— Звонил какой-то дядя и говорил, что намотает твои кишки.

Кто это был, я так и не узнал, наверно, какой-то новоявленный рэкетир.

… В комнате раздался выстрел. Бросаю, не договорив, телефонную трубку и вбегаю в комнату. Моя восьмилетняя дочь Виолочка стоит с револьвером в руках и испуганно смотрит на меня. По квартире распространяется запах слезоточивого газа.

– Папочка, я нечаянно, – начала оправдываться она.

Пока газ не заполнил всю квартиру, быстро вывожу ее на лестничную площадку и прошу погулять во дворе.

Слезы текут из моих глаз потоком – действует газ. Пробую добежать до форточки – не получается. Задыхаюсь. Набрасываю на голову мокрую тряпку, и с третьей попытки открываю форточку.

В квартире невозможно находиться. Выхожу на улицу. Сажусь на лавочку. Слезы продолжают течь ручьем.

С работы идет жена.

– Вадим, что случилось?

– Ви-о-ла, – пытаюсь объяснить я, но горло свело, и говорить не могу.

– Что с ней? – Она опустила на землю сумку. Еще немного, и, вижу, упадет в обморок.

– Все в порядке, – успокаиваю ее и рассказываю, что произошло.

– А я уж подумала…

Заходим в дом. Газ распространился по всему подьезду. Открываем настежь входные двери. В квартиру не зайти. Выходим на улицу. Берем Виолу и идем в кино. В кинотеатр «Центральный».

За сохранность вещей не беспокоимся. В квартиру можно войти только в противогазе.

Больше месяца в квартире стоял специфический запах.

В начале девяностых почти все предприниматели покупали для самообороны газовое оружие. Ко мне в офис однажды в течение дня по очереди зашло три бригады вымогателей-рэкетиров.

Для защиты от них приходилось покупать оружие».

Из сборника «Puzzles прошлых лет».

Нечто похожее  уже было, но не со мной, а с моим отцом. Мы часто повторяем жизнь своих родителей.

«У отца в конце сороковых — начале пятидесятых был пистолет. Немецкий. Трофейный.

Подарил ему оружие старший брат, вернувшийся с фронта.

Заседание  в районном центре закончилось поздно, и отец, тогда работавший директором сельской школы, в темноте возвращался домой. Путь лежал мимо кладбища.
На пригорке возле погоста отец заметил фигуру человека.

В окрестностях деревни в то время орудовала банда, грабившая и убивавшая хуторян.

Отец достал пистолет. Прицелился. Положил палец на курок.

– Кто там? – решил спросить в последний момент.

– Аркадий, это я, Кныш.

Кныш – учитель и друг отца.

По деревне в тот день поползли слухи, что отца собираются убить бандиты, и Кныш ждал его, чтобы  предупредить и провести  домой другой дорогой.

На следующий день отец выбросил пистолет в болото.

– Я чуть друга не застрелил, – всегда  говорил он, когда вспоминал этот случай.

Через несколько дней в районном центре отцу предложили получить оружие для самообороны.

Он отказался».

Из сборника «Puzzles прошлых лет».

Мне нравится, когда осенью в парке Горького под ногами шуршат листья. Их шелест успокаивает. Сегодня листьев нет, лежит снег. Его скрип тоже приятен, но листья все же лучше, особенно когда светит солнце.

Иногда в солнечную погоду я беру фотоаппарат и снимаю тени, или обрывки газет на асфальте, или шелест ветра в деревьях, или надписи на стенах старых домов.

Фрагменты города, фрагменты настроения.

В девяностом году я решил уйти из фотографии и изменить свою жизнь. И уничтожил большую часть своего фотоархива. Фотографии, негативы отправились на свалку.

Я радикально порывал с творчеством, так как знал, что иначе не смогу его оставить, всегда будет желание вернуться. Хотелось, чтобы ничего не напоминало о прошлом.

Только часть фотографий случайно уцелела.

Но ничего случайного не бывает. Благодаря оставленной части архива я через тринадцать лет вернулся к фотографии.

Наблюдая на выставках за посетителями, глядя на занятиях в глаза учеников, я понял, что снимками, как и воспоминаниями, надо делиться, они часто нужны другим. Они  помогают другим людям жить.

Бывает (в дождь, или когда грустное настроение), я меняю свой привычный маршрут и иду бродить в места моей студенческой юности.

«Несколько недель тому  назад я сломал ногу. Полежал немного в больнице.
В деканате предлагали взять академический отпуск на год, но я отказался.

Стою на костылях перед ледяной горкой. Нужно подняться наверх, чтобы попасть в институт, но мне это не по силам. Костыли пробуксовывают. Да и слаб еще.
Стою и думаю: может, все-таки стоило в «академку» пойти?

Вдруг вижу, как с горки шумной компанией спускается наша группа во главе с Войцехом, нашим  старостой.

– Хватай его, хлопцы! – весело кричит он.

Ребята со смехом подхватили меня и с шутками подняли не только на горку, но донесли до дверей учебного корпуса.

В отпуск я не пошел, и институт закончил вместе со своей группой».

Из сборника «Puzzles прошлых лет».

Сегодня на улице очень холодно. Поднялся ветер. Поэтому из парка Горького я направляюсь не на проспект, а домой.

Входная дверь в подьезд со стуком закрывается. Утренняя прогулка закончилась.

Вечером я опять пойду гулять. В любую погоду.

Наверное, сегодня возьму фотокамеру.

Как-то один из моих учеников спросил меня: «Что такое  фотография?»

Настоящая фотография – это прежде всего снимок души автора.

Неважно, что мы делаем: постановочные или документальные снимки.

Неважно, в каком жанре, направлении, манере, в какой технике, каким фотоаппаратом работает автор.

Неважно, одиночный это снимок, серия или проект.

Неважно, цифрой или пленкой делался снимок.

Важно одно – что у нас за душой.

Прежде всего ее видит зритель.

 Минск 2014г.